Глава двадцать четвертая 18 глава

кажется, незначительно подморозило; если же каток закрыт – махну ко всенощной. Передайте Нине, что уроки у меня уже

изготовлены, а то у нас и по правде не обходится никогда без скандалов, – и Мика живо «смылся». Минут через 5

к Олегу постучал Вячеслав. – Товарищ слесарь! Я вот здесь в прогрессиях путаюсь – не поможете ли? Олег Глава двадцать четвертая 18 глава стремительно

посмотрел на него. Что это? Издевка? Но глаза юноши смотрели на него выжидающе, в руках была книжка. –

Садитесь, – произнес Олег. Вячеслав слушал его разъяснения, мобилизуя, по-видимому, все свое внимание – с

хмурыми бровями и сжатыми губками. Выражение Мики – «грызет гранит науки» – было очень метко. Олег

невольно сравнил его с Микой Глава двадцать четвертая 18 глава, который схватывал все на лету и шел к нему за объяснениями только поэтому, что на

уроках арифметики занимался чтением либо игрой в шашки с соседом. – Спасибо, – произнес Вячеслав, собираясь

уходить, но посмотрел на портрет мамы Олега. – Это кто ж, мама ваша либо сестрица будет? Сходу видать, что вы

с ей похожи Глава двадцать четвертая 18 глава. В каждой черте лица и в каждой детали туалета у дамы на портрете была такая узкая,

аристократическая краса, которую никак нельзя было отнести к супруге столяра. Все же Олег ответил: – Да,

это моя мама. Вячеслав еще пару минут всматривался в портрет. – Прекрасная девица! Вся, видать, в бархатах,

а на Глава двадцать четвертая 18 глава шейке жемчуга, нужно мыслить? – Вот что! – произнес Олег, бросая на стол карандаш и сам удивляясь тому, как

императивно и агрессивно прозвучал его глас. – Вы, по-видимому, уже понимаете – я не отпрыск столяра и не слесарь, я – поручик

лейб-гвардии Кавалергардского полка, князь Дашков. Считаете необходимым доносить на меня – сделайте одолжение!

Запретить не Глава двадцать четвертая 18 глава могу, но изводить себя слежкой и намеками – не дам. Предпочитаю сказать прямо. – Так вы в

открытую перебежали? Хорошо. Я ничего определенного не знал – подозревал чего-нибудть в таком роде. Нехорошие вы

конспираторы, господа офицеры! – Нехорошие – не спорю! Ну-с, что все-таки вы сейчас хотят делать? – Да ничего.

Доносить я пока не хочет Глава двадцать четвертая 18 глава. – Что означает «пока»? Сколько ж это времени желаете вы бросить меня на свободе? – А

при этом сроки? Пока чего дурного не запримечу, пока не станете нам вредить. – Вредить? Странноватое какое-то слово!

Я не вредить умею, а биться! Пока, к огорчению, не вижу способности. – Ах, ах так! Навряд ли и Глава двадцать четвертая 18 глава впредь будет у

вас эта возможность! Наше огепеу молодцом работает. – А если вы сигнализируете касательно меня – будет

работать еще лучше. – А я уже произнес, что говорить не буду. Если что запримечу, тогда другое дело, а

зря для чего. Хватит с вас 7 лет лагеря за белогвардейщину-то. Может, вы нам Глава двадцать четвертая 18 глава к тому же пользу какую

принесете. У вас достоинства еще очень огромные. – Достоинства у меня? Сейчас? Смеетесь вы? Какие же это

достоинства, желал бы я знать? – Умны, а не осознаете? Познаний у вас много, гласить и держаться умеете! А мы

вот с азов начинаем. Ну, спасибо за задачку, пойду пока. И Вячеслав вышел Глава двадцать четвертая 18 глава. «Я сейчас в руках этого рабфаковца! –

поразмыслил Олег. – Сколько я мог увидеть, он не лишен некого благородства, но разве он может перенестись в

наше положение – в эту полную безнадежность – и учитывать все угрозы? Он вот делает намеки и такие

прозрачные, что даже куриный разум этой девки может осознать кое-что. Уж Глава двадцать четвертая 18 глава ни на ее ли благородство рассчитывать?

Игра, по-видимому, приходит к концу. Не хотелось бы только подвести Нину». На последующий денек, когда он

возвратился с работы, Нина предложила ему контрамарку на концерт в Филармонию. – Я достала ее для Мики, а он не

желает идти из-за церковной службы, – произнесла она. – Имейте Глава двадцать четвертая 18 глава исключительно в виду, что придется стоять. – Этого я не боюсь,

меня смущает мой вид. Она принялась уверять его, что сейчас в Филармонии не только лишь мундиры, да и фраки и

смокинги повывелись, хотя публика в Филармонии более приличная, чем во всяком другом месте, туалеты более

чем умеренные, и никто уже Глава двадцать четвертая 18 глава ничему не удивляется с восемнадцатого года! – Я не этого боюсь, – прибавила она. – А

того, что музыка на вас очень действует. Смотрите же, чтоб вы возвратились целым и невредимым после 6-ой

симфонии. – Чего вы опасаетесь, Нина? Пистолет мой при вашем благорасположенном участии лежит на деньке Невы, а

это единственный метод, которым я мог бы действовать Глава двадцать четвертая 18 глава наверное. Кидаться под машину и сделать себя в

довершение всего инвалидом у меня не хватит храбрости. – Странноватое признание из уст Георгиевского кавалера! –

произнесла она и вручила ему билет. Когда он вошел в знакомый зал бывшего Дворянского собрания и обвел очами

его белоснежные колонны, он снова ощутил, что ему не Глава двадцать четвертая 18 глава уйти от боли мемуаров, а начать вспоминать значило

вспоминать очень почти все! Он занял место около одной из колонн и стал осматриваться. «Памятника Екатерине

нет, бардовых бархатных скамеек тоже, гербы забелены. Да, публика смотрится совершенно по другому: многие вроде меня –

такие же общипанные и затерроризированные. Ни блеску, ни нарядов! Если б покойная Глава двадцать четвертая 18 глава мать могла показаться

тут таковой, какой бывала до этого, она завлекла бы сейчас всеобщее внимание». И он вспомнил ее со шлейфом, с

высочайшей прической и в родовых серьгах с жемчужными подвесками. Как он гордился ее утонченной красотой,

когда, бывало, уважительно вел ее под руку. «В зале нет ни одной дамы привлекательнее моей матери Глава двадцать четвертая 18 глава», – задумывался он тогда.

«Расстреляна! Сбродом под командой комиссара «чрезвычайки»! Никого рядом – ни супруга, ни отпрыской, ни

преданных слуг! Не буду мыслить. С этими идеями можно по правде под машину броситься». Он опять стал

оглядывать зал. «Странно, что военные посиживают! Ранее садиться не смели до начала. Как все было Глава двадцать четвертая 18 глава стройно, роскошно,

утонченно, и как бедно и невесело сейчас! Что за количество еврейских лиц! Откуда повыползли? Тут, кажется, весь

Бердичев! Одеты добротней российских, а вот здороваться не могут – только головами трясут, как Моисей

Гершелевич. Рассеянные остатки «бывших», евреи и наскоро сформированная русская интеллигенция «от станка»

– вот что такое современный свет, в каком Глава двадцать четвертая 18 глава никто друг дружку не знает и все чужие». Начавшаяся музыка оборвала

его мысли. Шестая симфония должна была исполняться во 2-м отделении. В антракте, стоя как и раньше у

колонны, он опять и опять следил массу, выискивая интеллигентные лица и стараясь прочитать в их следы

пережитого. В один момент глаза его становились Глава двадцать четвертая 18 глава на одном лице – это была женщина, не очень юная, которую

никак нельзя было именовать прекрасной; внимание его привлек неуловимый колер порядочности и благородства,

который чувствовался и в том, как она посиживала, и как держала руки, и даже в том, как лежал белый

воротничок около ее гортани. Прирожденная культура чувствовалась во всем ее существе. Но Глава двадцать четвертая 18 глава не только лишь этим

несовременным отпечатком приковала она его внимание – чем больше он всматривался в нее, тем неотвязней

допекала идея, что она кого-либо припоминает, что эти черты ему знакомы. «Где мог я созидать ее?» – спрашивал он

себя, продолжая всматриваться в этот профиль. Но вот она повернула голову, и он Глава двадцать четвертая 18 глава увидел ее лицо en face…

«Сестрица из лазарета, где я лежал! Та сестрица, та – в особенности милая, в особенности рачительная!» И идея его разом

перенеслась в сферу мемуаров, которые он обычно от себя гнал, где боль духовная и боль физическая

сливались в одно, и тяжело было решить, которая из их мучительней Глава двадцать четвертая 18 глава. Это тогда он выработал внутри себя ту стойкость,

с которой мог сейчас принять флегмантично все; вот тогда залегла в его душе та горестная складка, которая – он

это ощущал – уже не разгладится. Нестерпимо было лежать пластом без движения, нельзя было сделать ни

вздоха без острой боли в боку, ни поднять головы без истязающей Глава двадцать четвертая 18 глава тошноты. Нереально было отогнать мысли, что

у него уже никого нет, что все, кто ему дороги, – погибли. Свет заслонен»! ной лампы, белоснежные косынки, письмо,

которое она читала. И над всем этим надвигающаяся конечная трагедия… Если б можно было все это запамятовать!…

Он был тогда еще очень молод, в лазарет попал в Глава двадцать четвертая 18 глава первый раз, ему не хватало мамы и материнской заботы. Тоска по

ней душила, а лежать одному посреди чужих было не по привычке удивительно. Он ни в чем же не мог упрекнуть окружающих:

они исполни ли все, что требовалось, он лицезрел, что они сами измучены и переутомлены, но отсутствие Глава двадцать четвертая 18 глава живого,

теплого, личного дела к для себя подавляло его. Он всегда был несколько замкнут с сторонними, но с юношества

в особенности дорожил теми, с кем его связывали незримые нити духовной привязанности. И такового человека рядом не

было! Но вот понемногу на фоне этих чужих лиц, как посреди теней на дисплее, выделилось и отпечатлелось Глава двадцать четвертая 18 глава в памяти

одно лицо – то, на которое он глядит на данный момент. В этой сестре было что-то непрофессиональное, домашнее, милое,

отличавшее ее от всех. Видно было, что она беспокоится и огорчается за него; забота ее была более узкая и

теплая. Никогда выражение вялости, раздражения либо безучастия не Глава двадцать четвертая 18 глава мелькнуло в ее лице. Стоило ему сделать

мельчайшее усилие – приподнять голову либо пошевелить рукою, – тотчас она появлялась около: «Что вы желаете? Не

шевелитесь! Нельзя, нужно позвать, зачем же я тут?» Она никогда не дожидалась клича, и вкупе с тем забота ее

была полна робкой сдержанности и никогда не перебежала в навязчивость. Утонченность его воспитания Глава двадцать четвертая 18 глава посодействовала

ему, невзирая на его молодость, оценить и осознать эти аспекты. Когда его завтрак оставался нетронутым, она садилась

на край его постели и кормила его с ложки, уговаривая и упрашивая есть. Она всегда находила время, и казалось,

каждый его глоток доставлял ей удовлетворенность. Он припомнил одну из самых мучительных перевязок, когда Глава двадцать четвертая 18 глава он искусал в

кровь все губки, чтоб подавить стон, считая неблагопристойным малодушием позволить для себя выразить страдание. Докторы

и сестры гласили: «Еще минутку терпения, поручик. На данный момент все будет кончено, на данный момент. Мы знаем, что вы у нас

всегда герой» Но это звучало заученно и, разумеется, повторялось каждому изо Глава двадцать четвертая 18 глава денька в денек. Естественно, и они жалели

его, но жалость эта была притуплена привычкой и обезличена. За этими словами он не слышал ничего, не считая

желания, чтоб сопротивление раненого не осложнило и не замедлило дела… Но вот эта сестрица… ее он тотчас

вызнал по той особой бережности, с которой она приподняла ему голову давая Глава двадцать четвертая 18 глава глотнуть из рюмки. Он открыл

глаза и увидел, что она рыдает… Так могла стоять над ним мама либо сестра! Он уже начинал поджидать часы ее

дежурства, но она вдруг не стала приходить, и на его напористые вопросы ему отвечали, что эта сестра захворала

сыпным тифом. И вот сейчас – через девять лет – она Глава двадцать четвертая 18 глава внезапно опять перед ним. «Я подойду к ней! Тогда, в

Крыму, в сестрах были дамы и девицы из наилучших семейств. Не допускаю, чтоб могло быть небезопасным заговорить с

ней. Жалко упустить встречу с человеком из прежнего мира, с этой милой женщиной, которая была так добра ко

мне». На минутку Глава двадцать четвертая 18 глава ему вспомнились шуточки офицеров по поводу того, что женщина эта с очами газели неравнодушна

к нему. Но жизнь не отдала развиться в нем самоуверенности обычного фаворита дамских сердец – ни тогда, ни

сейчас он не веровал этому. Дирижер взмахнул палочкой. «После окончания тотчас подойду к ней», – и стал слушать.

Стихия безнадежности, разлитая во всей Глава двадцать четвертая 18 глава симфонии, так овладела им после охвативших его грустных мыслей, что

пару минут по окончании он простоял бездвижно, а когда встрепенулся, публика уже начала расходиться.

Это мешало ему созидать ее. «Пойду быстрее оденусь и подожду в вестибюле». Но вестибюль был полон народа.

«Здесь я могу упустить ее – пойду встану лучше у Глава двадцать четвертая 18 глава выхода». Он выбежал на улицу и встал у подъезда. Люди шли и

шли, выходя из большой двери, а ее все не было. «Неужели ушла ранее?» Он прозяб на ветру до костей в собственной

шинели, но все-же не уходил.

Глава восемнадцатая

Как могло случиться, что эта женщина, полуребенок, выманила у Глава двадцать четвертая 18 глава нее тайну, взяла над ней такую власть? Она,

естественно, обворожительна – одарена, чутка и нежна, но легкомысленна и шаловлива; в ней нет тех глубочайших

подводных течений, которыми могут жить те, для которых явления внутреннего мира значат больше наружной

проходящей реальности. Она не живет на большой глубине, на реальность она глядит с ожиданием.

Если Глава двадцать четвертая 18 глава б не ее талант и изящество, она бы была обыденна. Это «если бы» заключает внутри себя очень почти все, но… «Мне

не следовало раскрываться ей! Начнет, пожалуй, чирикать влево и вправо о моей тайне!» – задумывалась Елочка, слушая

музыку. До сего времени она посещала только оперу. Слушать Шестую симфонию она отважилась под Глава двадцать четвертая 18 глава впечатлением слов

Аси: «Чистая музыка, не связанная ни со зрительными впечатлениями, ни с текстом, выше, поглубже, абстрактней

оперы», – произнесла раз при ней Ася. Оказалось, но, что Елочке отвлеченная музыка гласит не много – когда во

втором отделении концерта началась Шестая симфония, сколько она ни старалась вслушиваться, она никак не

могла закончить мыслить о сторонних музыке вещах Глава двадцать четвертая 18 глава… Волшебные звучания скользили мимо. «Как я бесталантна! – с

горечью пошевелила мозгами она. – Одна я такая во всем зале». Она стала обводить очами примыкающие кресла, а позже

посмотрела на людей, стоящих за барьером меж колоннами. «Вот эти ради музыки даже стоять готовы. Все

внемлют и понимают, не считая меня!» И вдруг она вздрогнула Глава двадцать четвертая 18 глава: глаза ее скользнули по одному лицу, черты которого

очень врезались в ее память, чтоб их можно было не выяснить. «Боже мой! Неуж-то он? Нет, не может быть? Мне

показалось!» Трепещущей рукою она схватилась за лорнет – несовременную, но неизменную деталь собственного туалета.

«Кажется, он… Он либо кто-то Глава двадцать четвертая 18 глава только на него схожий!» Она вспомнила примету, по которой Анастасия

Алексеевна выяснила его. «Шрам! Да! Должен быть шрам от раны! У него было ранение левого виска… Да, левого! Ах,

если б он оборотился незначительно, и я могла увидеть». И она продолжала лорнировать его. Он стоял, прислонясь к

колонне, с руками, скрещенными на Глава двадцать четвертая 18 глава груди, темно сдвинув брови, и, видимо, весь находился под впечатлением

музыки. Но Елочке было уже не до музыки: практически каждые 5 минут она наводила на него лорнет, и вот, в конце концов,

он немного повернул голову, и она увидела шрам на левом виске. Сомнения не оставалось – он! Так, означает, живой,

спасся Глава двадцать четвертая 18 глава! Она оставила лорнет, и целый вихрь эмоций и мыслей закружился в ней… Что было с ним за все эти годы?

Какой он сейчас? Кто он? Она считала его погибшим, всю свою молодость она его оплакивала… «Я никем не

интересовалась, никого не ожидала, ни на кого не смотрела! Я забыла Глава двадцать четвертая 18 глава о для себя, я не задумывалась о том, чтоб устроить свою

жизнь! Я все свои ожидания перенесла на ту сторону жизни, а он оказался на этом берегу. Может быть, он счастлив

и доволен жизнью, может быть, он! женат. Обо мне, естественно, не вспоминает!» Странноватая обида накипала в ее груди.

Снова она схватилась за Глава двадцать четвертая 18 глава лорнет… Но он не смотрелся счастливым: от нее не укрылись его худоба и бледнота,

заштопанный китель, по-видимому, еще старенькый – офицерский. Он несколько старше, чем был, но снова таковой же

измученный и грустный… разумеется, он после заболевания. Сейчас уже ясно, что это его лицезрела Анастасия Алексеевна.

«Боже мой, что все Глава двадцать четвертая 18 глава-таки мне делать? Ведь я не решусь подойти, а больше уже не выпадет такового варианта… Роковые

минутки не повторяются – нельзя упускать их! Если я не подойду, я снова потеряю его след, и жизнь поползет

безрадостно серой». Она понимала, что будет очень тяжело опять перенести все чаяния на магическую встречу в

загробном мире Глава двадцать четвертая 18 глава и успокоить возмутившуюся, как будто море, душу. Прозвучали последние аккорды, раздались

рукоплескания, публика стала подниматься. Елочка снова взялась за лорнет и увидела, что он глядит в ее сторону.

Испуганно выпустив лорнет, она опустила головку, как будто страус перед угрозой. На одну минутку ей будто бы

захотелось убежать, спрятаться перед неминуемым Глава двадцать четвертая 18 глава… «Что же я делаю? Он мог бы узреть меня и подошел бы

может быть», – и опять, уже без лорнета, обернулась в его сторону. Но его на том месте уже не было. Она посиживала не

шевелясь… Может быть, он пробирается к ней через эту массу? Прошло минут пять-десять, он не шел Глава двадцать четвертая 18 глава. Ясно было,

что он покинул зал. Безвыходная тоска легла ей на сердечко, точно могильный камень. Конец. Уникальный случай

упущен. Остается сказать «аминь» на эту встречу. Люди расползались, она все посиживала, не способен встать и уйти. Она

еще ожидала чего-то… Время от времени подымая голову, тоскливо обводила очами пустевший зал. Но Глава двадцать четвертая 18 глава вот потушили свет,

последние группы стали выходить. Ей тоже пришлось встать. Она медлительно вышла, окинула очами лестницу,

прошла в гардероб; медлительно оделась, спустилась вниз, безвыходно обозрела вестибюль и пошла к выходу. Она

была одна из последних. И вдруг в ту минутку, когда она закрыла за собой томную дверь, она услышала глас Глава двадцать четвертая 18 глава: –

Разрешите приветствовать вас! Мы были когда-то знакомы? Вы узнаете меня? Этот глас она выяснила! Она вся

задрожала и подняла глаза: он стоял перед ней с фуражкой в руке! Любая жилка в ней затрепетала. Она

прижалась к стенке и молчком, не отрываясь, смотрела на него. Он по другому растолковал ее волнение. – Это Глава двадцать четвертая 18 глава уже не в 1-ый

раз, что при встрече на меня глядят, как на выходца с того света, – произнес он. – Все же, это все-же я. Она

не шевелилась. Строки из стихов Блока звучали в ее сознании: Падет туманная заавесь, Жених сойдет из алтаря, И

из вершин зубчатых леса Забрезжит супружеская заря. Так Глава двадцать четвертая 18 глава эта встреча все-же осуществилась тут, по эту сторону!

Оборванные тучи то закрывали звезды, то открывали их; деревья сквера раскачивались от ветра, за реальным

вставало мистическое. Сердечко неистово билось, голоса не было, чтоб отвечать. – Вы меня не узнаете? Но ведь вы

были, не правда ли, сестрой милосердия в Феодосии в Глава двадцать четвертая 18 глава двадцатом году? – Я вас выяснила… я… я только удивлена. Я

вас считала погибшим, – шепнула она. – Видите ли, я не умер. Не знаю уж зачем, но живой остался. Я увидел

вас в зале и осмелился подождать. Вы были так добры ко мне когда-то, что я не мог уйти, не засвидетельствовав

вам собственного Глава двадцать четвертая 18 глава глубочайшего почтения. Я надеюсь, вы извините мне мою смелость? Она кивнула головой, удовлетворенная этой

правильностью. – Вы разрешите мне незначительно проводить вас, чтоб побеседовать хоть пару минут? Она

отделилась от стенки и пошла по тротуару. Он пошел рядом, он не взял ее под руку по русской моде, соответствующей

собственной бесцеремонностью, и ей это Глава двадцать четвертая 18 глава понравилось. – Сестрица… ах, что это я?! Извините за старенькую привычку. – Это

слово мне недешево. Им вы меня не обидите, – ответила она, и глас ее дрогнул. – Я ведь не знаю вашего имени и

отчества; не откажитесь сказать, – проговорил он снова с той же почтительностью. – Елизавета Георгиевна

Муромцева. – Я с очень теплым Глава двадцать четвертая 18 глава чувством смотрел на вас в зале, Елизавета Георгиевна. Я вспоминал, какой вы были

восхитительной сестрой – всегда терпеливой, внимательной, проницательной, – вот таких обрисовывают в литературе. Ведь я,

бывало, ожидал и дождаться не мог ваших дежурств. «Так вот что!» – помыслила Елочка, и слезы полились из ее глаз.

Пришлось вытащить из муфты платочек. – Я Глава двадцать четвертая 18 глава так обожала всю мою палату, – шепнула она, вытирая глаза, – для меня

таким горем было, когда я выяснила о экзекуции с моими ранеными… Я была тогда больна тифом. А позже, когда

поправилась, я так терзалась… – Вы были больны… да, я помню, я о вас спрашивал. – Даже сейчас горько

вспомнить, – шептала она, – это была беспощадность Глава двадцать четвертая 18 глава выше всякой меры. – О да! Ожесточенными они быть могут, – произнес

Олег, и пошевелил мозгами: «Она не опасается быть откровенной, она смелее меня». – Я была уверена, что и вы… Что и вас тоже…

Как вы спаслись? – спросила Елочка. – Меня выручил все тот же мой денщик. Он подменил мне документы и перенес

меня в Глава двадцать четвертая 18 глава солдатскую палату. Там нашлись предатели, которые многих выдавали, но меня это каким-то образом не

задело. Елизавета Георгиевна, я вижу, я вас расстроил; эти мемуары, по-видимому, вам тяжелы… извините.

– Пусть тяжелы. Я желаю знать. Вы длительно еще лежали? – Всего я в лазарете был около 3-х месяцев, последние Глава двадцать четвертая 18 глава три

недели уже при бардовых. При первой способности – чуть я сумел встать на ноги – я поторопился оттуда убраться. Мы с

Василием укрылись в заброшенной рыбацкой хибарке. Василий устроился лодочником на пристани, а у меня сил

еще совершенно не было. Я практически всегда лежал. Он приносил мне хлеб и воблу. У нас был Глава двадцать четвертая 18 глава план перебраться на лодках

в Голисполийский лагерь, как я поправлюсь так, что смогу грести и минует полоса штормов… Но мы

этого не выполнили: хотя Наша родина стала для меня мачехой, но ведь еще не так давно была мамой! – Я понимаю,

понимаю вас! Что все-таки далее? Эта вероломная регистрация – являлись вы на Глава двадцать четвертая 18 глава нее? – Нет, на эту удочку я не

попался, что, вобщем, ничему не посодействовало: нас все равно выследили и задержали. – Как «задержали»? Так вы все-

таки подвергались репрессиям? – Да, Елизавета Георгиевна: семь с половиной лет я провел в Соловецком

концентрационном лагере. Я совершенно не так давно возвратился и практически тотчас Глава двадцать четвертая 18 глава попал в поликлинику. Вы видите, мне

говорить нечего: я все эти годы не участвовал в жизни. Она тормознула. – Соловки! Соловки! – и схватилась

за голову. Муфточка и небольшой платочек свалились к ногам. Олег стремительно поднял. – Какие волшебные духи! Из числа тех,

которые я обожал ранее. Вы вся прежняя, не теперешняя, Елизавета Георгиевна. Щеки Глава двадцать четвертая 18 глава Елочки слабо вспыхнули

при упоминании о духах. – Я надеюсь, Елизавета Георгиевна, что с вами жизнь обошлась милостивее – надеюсь, что

вы репрессиям не подвергались? Она поведала о для себя, но очень кратко. Тыщи вопросов к нему крутились на ее

губках, но она боялась показаться назойливой и не решалась их задавать, на один все-же Глава двадцать четвертая 18 глава решилась. – Как

ваше здоровье? После такового ранения концентрационный лагерь… Как вы выдержали? – Я и сам удивляюсь.

Выдержал как-то. Рана в висок зажила, а рана в боку пару раз раскрывалась. Мне произнесли, что в ней остался

осколок, который дает неизменный плеврит. Но плеврит привязался ко мне после «шизо». – Что такое Глава двадцать четвертая 18 глава «шизо»? –

спросила она с недоумением. – Вы не понимаете? Слава Богу, что не понимаете! Так именуются в лагере штрафные

изоляторы, в которые сажают за провинности. В Соловках шизо был большой избой без крыши – один сруб, туда в

морозное время запирали на ночь людей, за ранее заставляли снимать верхнюю одежку и обувь. Я два раза

повергался Глава двадцать четвертая 18 глава этому. Лицо Елочки потемнело. – Изверги! Палачи! Сатанисты! – Тише, тише, Елизавета Георгиевна! Нас

могут услышать. Она замолкла, в недрах ее души снова росло, поднималось прежнее чувство к нему – живому:

посодействовать, пожалеть, отогреть, утешить, дать всю жизнь, только бы только посодействовать! Но было надо держаться в рамках

условности. Через минутку Глава двадцать четвертая 18 глава она произнесла дрожащим голосом: – Да разве же можно с плевритом так просто одеваться?

Вы зябнете в этой шинели. – Что делать! У меня нет пока многого нужного. Отлично еще, что моя belle-soeur

[38] приютила меня в комнате моего брата, а то и жить было бы негде. – Вы служите? – Начал, но поправить свои

дела и обзавестись Глава двадцать четвертая 18 глава нужным еще не успел. Вот и обязан пока ходить в таком виде, что совестно перед

вами. – Передо мной, пожалуйста, не извиняйтесь. Мне на данный момент противны как раз все те, кто имеет расфранченный

вид. Мы четыре денька наступаем, Мы не ели четыре денька! Та страна, что должна быть Раем, Стала логовищем Глава двадцать четвертая 18 глава огня, -

внезапно продекламировал Олег. – Это ведь Гумилев? – улыбнулась Елочка. – Да. Из нашей своры – российский

офицер. – И расстрелян, – добавила женщина. В эту минутку они подошли к подъезду дома, в каком она жила. –

Мне сюда, – произнесла она тихо. Они тормознули у подъезда и пару минут молчали. Оба задумывались об Глава двадцать четвертая 18 глава одном и том

же – как продлить знакомство. – Елизавета Георгиевна, – произнес он, понимая, что сам должен сделать 1-ый шаг. –

Неуж-то же мы с вами расстанемся, чтоб больше не увидеться? Сейчас так изредка случается повстречать людей из

прежнего мира. Я лично нескончаемо одинок. Я был очень рад снова узреть вас. Она молчала Глава двадцать четвертая 18 глава, опустив глаза. –

Есть у вас предки, которым вы могли бы меня представить? – Нет, я живу совершенно одна, – шепнула Елочка. – Вы

сможете быть убеждены, Елизавета Георгиевна, что мое отношение к вам всегда будет исполнено самого глубочайшего

почтения, – произнес он снова с тою же уважительной покорностью. Легкий румянец покрыл щеки Елочки: никогда

еще ей в Глава двадцать четвертая 18 глава жизни не приходилось разъясняться с мужиком, хотя ей было уже 27 лет. Принять его у себя она

нисколечко не боялась: в ее представлении мужик такового типа был должен быть рыцарем в самом высочайшем

значении этого слова, а как следует, никаким опасениям не могло быть места. Ее останавливало другое:

назначив свидание после первой Глава двадцать четвертая 18 глава же встречи, она могла показаться ветреной либо доступной как в его, так и

в собственных собственных очах. Это не вязалось с ее принципами. Она стояла молчком, рассеянная. Он лицезрел, что она

колеблется, но ему это нравилось. «Благородная женщина! С прежними устоями, с гордостью!» – задумывался он, покорливо

дожидаясь. В один момент находчивый разум Елочки скоро Глава двадцать четвертая 18 глава нашел выход из создавшегося тупика. – Я не об этом думаю.

Меня волнует ваше здоровье, – произнесла она. – Приходите ко мне на службу в поликлинику, я свожу вас на

рентгеновский снимок, и, если осколок по правде есть, покажу снимок дяде. Он – красивый хирург. Это он

оперировал вас когда-то. Пусть он произнесет свое Глава двадцать четвертая 18 глава знатное мировоззрение. Олег сообразил, что она все-же не возжелала

принять его на дому и таким макаром отыскала выход, но сообразил также, что разговор об осколке не был только

предлогом в ее устах, и что к его здоровью она по старенькой памяти не могла отнестись безучастно. Поблагодарив ее,

он спросил: – Елизавета Глава двадцать четвертая 18 глава Георгиевна, вы помните мою фамилию? – Да, князь Дашков. – Елочка специально

употребила титул. – Ci-devant [39] прибавьте! Итак вот сейчас по документам я уже не только лишь не князь, да и не

Дашков, а всего-навсего Казаринов. С тех пор я так и застрял под этой фамилией. Выявить свое подлинное

лицо – означает попасть Глава двадцать четвертая 18 глава опять в лагерь, если не на тот свет. Признаюсь, еще пока не имею желания. Это все нужно

держать в очень серьезном секрете. – Я понимаю, – произнесла она особо серьезно. После нескольких слов, уточнявших

время и место встречи, они простились. Входя в подъезд, она снова обернулась на него, он тоже обернулся и,

встретившись с Глава двадцать четвертая 18 глава ней взором, поднес руку к фуражке. Этот офицерский жест принудил сладко заныть сердечко

Елочки; университетская влюбленность в гвардейскую выправку, в пустое движение еще уживалась в ней рядом с

культом благородства, рядом с сестринским сочувствием и магическими чаяниями и еще вызывала потаенный

девичий трепет во всем ее существе. Она вошла в Глава двадцать четвертая 18 глава свою комнату и в изнеможении ринулась на кровать. «Жив!

Нашелся! Вызнал! Пришел ко мне! Я буду его созидать! Господи, что все-таки это! Могла ли я мыслить, собираясь на концерт

тут вот, в этой комнате, что меня ожидает такое счастье!» Она вдруг ринулась на колени перед образом: – Господи,

благодарю Тебя! Благодарю, что Глава двадцать четвертая 18 глава Ты выручил его! Благодарю за эту встречу! Ты справедлив – сейчас я знаю! Ты лицезрел

мою тоску, мое одиночество, мою любовь! Ты все лицезрел! Не знаю, какой Ты, Господи! Таковой ли, как учит Церковь,

либо Таковой, как пишут индусские мудрецы, но Ты велик и мудр, а любовь к Своим Глава двадцать четвертая 18 глава созданиям Ты мне отдал

ощутить на мне же самой. Ты отдал мне сейчас настолько не мало, настолько не мало! Ради 1-го такового вечера стоит

прожить жизнь! Порыв прошел, она опустила сложенные руки и снова задумалась. Соловки! Удивительно, святое,

многострадальное место. Монастырь со славным историческим прошедшим, старый монастырь с белоснежными стенками,

окутываемый белоснежными ночами Глава двадцать четвертая 18 глава, омываемый прохладным заливом. Белоснежные древнейшие стенки смотрятся в прохладную воду…

Еще со времен Иоанна Сурового ссылали туда опальных бояр, которые жили, но, так забавно, что игумены

посылали царям отчаянные грамоты с просьбами взять от их бояр, которые образом жизни соблазняют братию.

Этот монастырь отрисовывал Нестеров на картине «Мечтатели»: белоснежная Глава двадцать четвертая 18 глава ночь, белоснежные стенки, белоснежные голуби и два инока –

старец и парень – на монастырском дворе грезят о подвигах подвижничества. А вот сейчас этот монастырь стал

местом крестного мучения российской интеллигенции. Коммунистическая партия и Сталин пожелали устроить

«мерзость запустения на месте святом». Они разогнали монахов и место спасения превратили в место пыток… О

каких Глава двадцать четвертая 18 глава только страхах, творящихся там, не шептались втихомолку испуганные люди… Она лицезрела раз это место во

сне – вот эти самые белоснежные стенки и прохладную воду, а над ними стояло розовое сияние как эманация молитв за тех,

которые очищались в страдании за этими стенками… И он был там! Не поэтому Глава двадцать четвертая 18 глава ли всегда так больно сжималось ее

сердечко каждый раз, когда она слышала об этих Соловках! Ей хотелось бы сейчас выяснить все подробности быта


glava-derbetovskogo-selsoveta-apanasenkovskogo-rajona-otpravil-na-imya-nachalnika-protivo.html
glava-desyataya-borba-so-vremenem-yu-m-lotman-semiotika-kino-i-problemi-kinoestetiki.html
glava-desyataya-dom-vaskova.html