Глава двадцать четвертая 39 глава

одна из их отправлена на этих деньках по шагу в Сибирь, а старенькой даме в свою очередь вручена повестка. A propos [82],

Наталья Павловна, которая, кажется, знает весь прежний петербургский свет, поведала и о семье фон Мекк: дочь

фон Мекк Милочка просит милостыню на паперти в Самаре либо в Саратове… Оперы Чайковского Глава двадцать четвертая 39 глава и Римского-

Корсакова идут во всех театрах и приносят большие доходы, а потомки и друзья… У меня уже больше нет слов! 7

февраля. Вся душа кровью исходит! Сейчас я была у Юлии Ивановны; разговорились, по обыкновению, и она

сказала мне случай, рассказанный ее соседкой по комнате; это студентка, которая ездила на Глава двадцать четвертая 39 глава зимние каникулы к

родным; на одной из жд станций она вышла за кипяточком и после вскочила в ближний вагон, т. к.

поезд уже трогался, а ее вагон был еще далековато. Тотчас же она в изумлении тормознула: вагон был весь до отказа

набит крестьянскими детками, которые лежали и посиживали на лавках и на Глава двадцать четвертая 39 глава мешках. Пробираясь меж ними, она

спросила девченку: кто она? Та подняла льняную головку и ответила: «Мы кулацкие дети». «Куда же вас везут?» –

«Не знаю, куда», – и головка опять поникла. Студентка сделала еще пару шажков и натолкнулась на мальчугана лет

восьми, который лежал на полу, свернувшись на мешке. Ей показалось Глава двадцать четвертая 39 глава, что он болен; она наклонилась к нему и

спросила: «Что с тобой, малыш?» Он поднял глазки, голубые, как васильки, и произнес: «Знобит малость». «Куда же ты

едешь?» Он ответил: «У тятьки были две коровушки и яблоковый сад; за такое дело увезли его и мамку, а позже

пришли за мной». Студентка эта, по-видимому, не лишена Глава двадцать четвертая 39 глава штатских эмоций: она гласит, что застыла

в центре вагона, озирая это огромное количество малышей, оторванных от родителей, пока некто обличенный в форму гепеу

не приблизился к ней, запрашивая, кто она и что тут делает. Он попросил ее немедля удалиться. Эта

картина… Она ужасна! Это такая ужасная правда! Отчаяние начинает хватать Глава двадцать четвертая 39 глава за гортань. Отрывают от земли, гонят

нашу крестьянскую старенькую Русь! Страдают мелкие малыши… И все молчат. И даже такие герои, как он, обязаны

бездействовать… Боже мой, Боже мой! Завтра я снова пойду к нему, и я буду не я, если не заговорю с ним на эту

тему. Я не желаю, чтоб Глава двадцать четвертая 39 глава в нем зарастала любовь к Родине и запирались раны души. Может быть, это беспощадность с

моей стороны, но я желаю, чтоб его всегда сжигал тот глухой огнь, который палит меня, – пусть каждую минутку

собственной жизни он пламенеет ненавистью. К нему можно применить слова: вы – соль земли! если соль не станет быть

соленой… и Глава двадцать четвертая 39 глава т. д. Он не должен слиться с бескостной, бесхребетной массой – нет, нет! Я не желаю этого, я не допущу.

8 февраля. Время от времени мне приходит в голову странноватая идея: копаясь в своей душе, я прихожу к убеждению,

что, не случись в Рф революции, я в мирной обстановке королевского времени могла Глава двадцать четвертая 39 глава бы сделаться революционеркой

(очевидно, не большевичкой). Все господа положения, все уверенные в своей безопасности мне противны,

а в каждом почившем на лаврах мне чудится мещанское самодовольство. Я всегда на стороне борющихся,

подвергающих себя угрозы, либо преследуемых и гибнущих… Удержать меня от революционной деятельности в

прежнее время могла бы только насыщенная Глава двадцать четвертая 39 глава угрозой необычная по положению ситуация в жизни страны,

что-либо геройское, куда бы я могла кинуть все силы (как это и случилось в 1919 году). Мысль религиозная меня

не увлекает; я религиозна исключительно в уме. Я соболезную гонимой Церкви, но штатские чувства во мне сильней

религиозных. В истинной реальности все мои симпатии на стороне Глава двадцать четвертая 39 глава зажатой в пролетарский кулак

интеллигенции, а этот самодовольный, разнузданный, раздувшийся от власти пролетариат несусветно противен.

Сытые властью! Уж если нельзя без их – предпочитаю их созидать утонченными аристократами, но не выскочками.

Нерусский деспот, спрятавшийся за кремлевские стенки! Заявляет на публике, что в нашей стране нет других партий,

не Глава двадцать четвертая 39 глава считая коммунистической… Уж признался бы лучше, что он их раздавил, а держится только террором, какой и не

снился нашей монархии! 9 февраля. Была у него, но побеседовать не удалось: он был занят переводом с британского

каких-либо торговых бумаг. Бумаги эти привез его начальник по службе – еврей, который приехал на своей

машине; он был Глава двадцать четвертая 39 глава очень разлюбезен, поднес Олегу пакет восхитительных яблок для скорого излечения и здесь же

попросил не отрешиться сделать перевод очень принципиального текста. Я выразила по этому поводу возмущение, говоря,

что если бы была в эту минутку в комнате, обязательно произнесла бы «товарищу Рабиновичу», что затруднять такими

просьбами хворого невеликодушно. Олег оторвался на минутку от Глава двадцать четвертая 39 глава бумаг и ответил на это: «У меня не такое

положение на службе, чтоб я мог артачиться». Но мы: француженка, Ася и я – продолжали, но,

перебрасываться фразами все по этому же поводу; тогда он опять поднял голову и произнес несколько сухо: «Прошу

тебя, Ася, не отрывай меня: за этими Глава двадцать четвертая 39 глава бумагами пришлют курьера завтра утром». 10 февраля. Русь, моя Русь

гибнет! Мы не смеем именовать ее имени, мы не смеем именовать себя русскими! Наши герои как будто проклятию

преданы: попробуйте-ка в официальном месте упомянуть об Александре Невском либо князе Пожарском, о Суворове

либо Кутузове! Я уже не говорю о героях последней войны. Российская Глава двадцать четвертая 39 глава старина, сохраненная нам нашими праотцами,

отдается сейчас на расхищение. У моей Руси скоро не остается старенькой потомственной интеллигенции – последняя

теряется в лагерях и глухих поселках! У нее отымают религию: церкви и монастыри практически все закрыты, а

теософские кружки и библиотеки разгромлены. Сейчас погибает старенькый патриархальный крестьянский класс, а с ним

запустевают Глава двадцать четвертая 39 глава поля. Моя Русь гибнет! О, для чего я не мужик, я чего-нибудть бы сделала: я с радостью пожертвовала

бы жизнью, если бы это могло; спасти мою Родину! Я не могу молиться – я вся сухая, замкнутая' и горьковатая, как

рябина. Очень изредка находит на меня экзальтированная; волна и отогревает сердечко, тогда я обращаюсь Глава двадцать четвертая 39 глава к Высшим с

порывом, идущим от самого дна, – так было после встречи с ним в филармонии, но так бывает очень изредка. Русь

гибнет… Красивый Лик – тот, который мерещится моему внутреннему взгляду, – туманит скорбь. Моя Русь… Я

точно слышу ее стон. Прошел час и я снова хватаюсь за перо. Мои мысли мне не Глава двадцать четвертая 39 глава дают покоя. «Река времени в собственном

теченье» все топит, видоизменяет, примиряет… Острота момента пройдет, новые формы понемногу отшлифуются,

история даст свою оценку, а вот нам довелось биться в судорогах на рубеже эпох… Истязающий жребий! 11

февраля. Разговор состоялся, один из числа тех, ради которых стоит жить, после которого я Глава двадцать четвертая 39 глава вся как сумасшедшая. Я вся

дрожу, готова бредить. Да разве может эта девченка обожать так, как люблю я? Ну да Бог с ней – не до нее на данный момент!

Запишу разговор, желай и жутко писать, запишу и унесу в дрова мое сокровище, частичку души. Мы провели вдвоем

целый вечер, ах так это вышло Глава двадцать четвертая 39 глава: на мой звонок открыл он сам, накинув на плечи китель. Я тотчас; напустилась:

почему он не в кровати и подходит к дверям? Выяснилось, что вся семья ушла в Капеллу слушать Нину

Александровну, которая солирует в концерте. Я тотчас ощутила лихорадочный трепет – если заговорить, то

сейчас! И вот, закончив возню с банками, я Глава двадцать четвертая 39 глава, упаковывая их, поведала о том, что было в поезде! У него заходили

скулы на лице. – Да, – произнес он, – сняли с мест, сдвинули нашу черноземную силу, нашу патриархальную Русь – те

наилучшие хозяйства; и хутора, которые насаждал Столыпин, в каких Царское правительство задумывалось отыскать опору.

Насадить этот класс опять будете не так Глава двадцать четвертая 39 глава просто: оторванная от родных очагов молодежь не захотит ворачиваться к

земле. Пролетаризация крестьянства и перенаселение городов и так уже идут полным ходом, а насильная

коллективизация разорит деревню дотла. Правительство очень неосмотрительно подтачивает благосостояние

страны. Вроде бы не пришлось ему пожалеть об этом! То, что мы с вами любим, Елизавета Георгиевна, – российская

здоровая фермерская среда Глава двадцать четвертая 39 глава - с ней… покончено! Мы помолчали, а позже он заговорил снова: – Диктатура

пролетариата! Тут есть нечто мерзкое! Пролетариат – более испорченная и больная часть

населения, в какой моральные принципы обычно раскачаны, которая отрешилась от патриархального уклада, но еще

не приобщилась к культуре. И вот этой как раз части населения дать хлебнуть власти, дать Глава двадцать четвертая 39 глава самые большие права,

натравить ее на другие классы, разнуздать – это таковой ужасный опыт, который может навечно убить цивилизацию. А

здесь еще узбеки и казахи, которых в таком обилии вербуют в палачи и которыми наводнены органы гепеу. А здесь

еще евреи – эти маркитанты марксизма, которые терпеть не могут христианскую религию и российское Глава двадцать четвертая 39 глава дворянство… Наша родина

больна смертельно, и непонятно, вылечится ли она когда-нибудь! Он увидел, наверняка, что мои глаза полны слез,

и пожал мне руку, а я шепнула: «Неужели же ничего, совершенно ничего нельзя сделать» – Милая женщина, что?

Должны пройти многие годы, пока вскроется этот нарыв, и созреют силы Глава двадцать четвертая 39 глава к борьбе. Да и тогда непонятно, можно ли

будет сделать чего-нибудть без толчка снаружи. Поймите, что на данный момент опереться не на кого, никакая конспирация

невообразима: двум-трем человекам нереально собираться так, чтоб это не стало тотчас понятно. Не напрасно ведется

эта криминальная кампания по ликвидации собственных квартир и превращению их в коммунальные: ведь Глава двадцать четвертая 39 глава это так

упрощает шпионаж! Русская власть не брезгует никакими способами, я удостоверился в этом еще в семнадцатом году.

Вы слышали об июльском пришествии во время двоевластия? Понимаете вы, почему оно «захлебнулось», как они

выражаются? Я был одним из участников этих боев – я знаю! Временное правительство выбросило девиз: «Война до

победного конца Глава двадцать четвертая 39 глава», – и мы могли одолеть, могли! Была полная договоренность с Антантой, было подвезено

неисчислимое количество боевых снарядов; неправда, что их не было: за годы Двинской обороны мы их собрали, и

союзники нам посодействовали в этом; у нас были силы, а Германия уже изнемогала. Оставалось сделать так не достаточно! Какие-

нибудь два Глава двадцать четвертая 39 глава месяца напряженной борьбы, и мы бы погнали, как гнали при Суворове, а после гнали французов. Но

этот большевистский девиз «Долой войну» гробил все! Они понимали, что если Наша родина одолеет, она выйдет

окрепшей, а им было надо развалить, убить ее! Ну что ж! Они это сделали: открыли фронт, призывая к братанию

– последствия известны! Я Глава двадцать четвертая 39 глава никогда не забуду июльское пришествие: в то же время, как многие части уже ушли в

атаку, другие части не двинулись – восстание, подстроенное большевистской агиткой! Худший вид предательства:

собственных товарищей по битвам, собственных российских, которые уже ушли, уже бьются, предать собственных! Я командовал тогда

«ротой смерти»; мы прорвали проволочные Глава двадцать четвертая 39 глава заграждения противника и обуяли целым рядом укрепленных

пт, мы зашли очень далековато, и вот… мы одни! Мы вызываем подкрепления, чтоб двинуться далее, мы

посылаем связных – тишь! Никто не идет к нам на помощь, никого, никакого ответа! Не выходят даже

санитарные отряды. Мы преданы, брошены. Мы осознать не можем, в чем дело! Я Глава двадцать четвертая 39 глава на собственном участке имел таковой фуррор,

что не мог поверить приказанию отойти, когда оно, в конце концов, было получено, я затребовал, письменное

распоряжение Брусилова и до вечера задерживал позиции, пока ординарец генерала не доставил требуемый приказ.

Немцы 100 раз успели бы нас окружить и раздавить, но они оставались инертны, оглушенные нашим Глава двадцать четвертая 39 глава ударом.

Елизавета Георгиевна, мы уходили вспять по трупам наших товарищей, мимо проволочных заграждений, на которых

бессильно повисли наши раненые, – и никто не пришел к ним на помощь! Наша отвага была поругана, осмеяна!

Скоро мы поравнялись с местом, где слег практически весь дамский батальон; вид этих растерзанных дамских тел был

так ужасен Глава двадцать четвертая 39 глава и непривычен! Я в страхе отворачивался, все ускорял шаг. Это походило на бегство! Я всего ждал, но

не этого; я ждал победы – большой, решающей, и она уже шла к нам в руки, она начиналась… Большевики

сорвали ее! С того денька они мои смертельные неприятели! С того времени пошло, и чем далее, тем ужаснее Глава двадцать четвертая 39 глава. Русская

пропаганда все в большей и большей степени расшатывала дисциплину; такая мелочь, как отмена отдачи чести, совсем

ее подточила, участились непослушание и экзекуции над офицерами, в нас уже переставали созидать начальников.

Идея, что мы теряем время, что мы даем германцам возможность собраться с силами и оправиться, меня изводила. Я

пробовал на собственный Глава двадцать четвертая 39 глава ужас и риск делать разведки, время от времени самые отчаянные: мы проникали время от времени на несколько

км за линию фронта и никого не встречали, не считая российских, таких же добровольческих разведчиков, как и я.

Германцев не было, их укрепления пустовали! И вот в такое время большевики призывали к братанию Глава двадцать четвертая 39 глава и открывали

фронт! Заслуги таковой войны сводились на нет! На этой мысли можно было с разума сойти! Скоро мне стало

понятно, что большевистские ячейки одной из распропагандированных рот приговорили меня к погибели за то как будто

бы, что я интенсивно влияю на окружающих, побуждая их к продолжению войны, и олицетворяю как будто Глава двадцать четвертая 39 глава собой

доблесть королевского офицера. Да, да, Елизавета Георгиевна, уже тогда приговорили: состоялся комплот; несколько

преданных мне боец меня предупредили. Я не очень поверил этому поначалу и, в один прекрасный момент, чуток было не попался по

неосторожности в их руки: я сам вошел в их логовище – блиндаж, где собрались бойцы этой роты Глава двадцать четвертая 39 глава; двое из их

стремительно заградили мне выход, я это увидел; я тотчас встал в угол и выхватил шашку и пистолет. Они

переглядывались, но канителили: они знали, что я дорого продам свою жизнь и 1-ый, кто осмелится подойти,

свалится мертвым. Гнусность не способствует храбрости! Тем временем денщик мой поторопился мне на выручку с

несколькими Глава двадцать четвертая 39 глава верными бойцами. В тот же денек меня вызвали к генералу: он произнес, что уже приготовил приказ

отчислить меня в отпуск, и прибавил: «Уезжайте как можно быстрее: мне однозначно понятно, что вы

приговорены Советами. Представляете ли вы для себя, как просто уничтожить офицера? Ночкой ли во время объезда, либо у

передовой цепи Глава двадцать четвертая 39 глава… На шальную немецкую пулю можно свалить все! Я говорю по-отечески, желая спасти вам жизнь.

Сделать вам тут все равно ничего не дадут: сейчас не необходимы такие офицеры, как вы! На деньках, возможно,

начнется демобилизация в массовом порядке». И он протянул мне руку… Сейчас не необходимы такие офицеры, как Глава двадцать четвертая 39 глава я!

Желал бы я знать, какие необходимы? Он тормознул и прибавил более тихо: – Это было в месяц до захвата

Зимнего. Я желала расспросить еще о многом, но возвратилась француженка; она с обыкновенной живостью стала

говорить, что Нина Александровна имела большой фуррор, и ей была преподнесена расчудесная корзина цветов.

Ася и Наталья Глава двадцать четвертая 39 глава Павловна пошли с концерта к ней. Наш разговор был окончен! Когда я уходила, у него оказалось 38°

с десятыми: разумеется, он очень беспокоился. Это моя вина, но я не желаю, чтоб минувшее покрывалось пеплом, не

желаю! 12 февраля. «Теперь не необходимы такие офицеры, как я!» Сейчас весь денек я повторяла эту фразу. Сколько в

ней Глава двадцать четвертая 39 глава горечи! Он с молоком всосал доблесть, она отпечатлелась с юношества в каждом его движении он ее искрометно

нашел на фронте 18-летним юношей и вот приговорен к погибели за то, что верен Родине, за то, что не жалел сил

для ее славы, для ее грядущего… Я плачу. 13 февраля. «Теперь Глава двадцать четвертая 39 глава не необходимы такие офицеры, как я!» Эта Фраза как

невидимым ключом раскрыла мне сердечко, и я снова молилась вот с тем порывом, о котором писала на деньках:

молилась за Россию, а позже за него – чтобы темная месть не задела его и он стал бы Пожарским наших дней!

После таких молитв удивительно идти Глава двадцать четвертая 39 глава на работу и учавствовать в каждодневном распорядке… Я живу двойной

жизнью. 14 февраля. Была снова у их с банками и попала в переполох: прибежала неведомая мне Агаша (по типу

прежняя прислуга) и стала взволнованно повторять: «Молодого барина гонят в Караганду, а барыне Татьяне

Ивановне плохо с сердечком, и не придумаю, что сейчас у нас Глава двадцать четвертая 39 глава будет!» Все очень взволновались, Ася стояла бледноватая,

как полотно; Наталья Павловна подошла к ней и, целуя ее! в лоб, произнесла: – Не беспокойся, крошка. Сколько мне

понятно, Валентин Платонович ждал этого со денька на денек. Я на данный момент же иду к Татьяне Ивановне. В эту минутку из

спальни вышел Глава двадцать четвертая 39 глава Олег и прямо направился! в переднюю. «Я пройду с Натальей Павловной к Валентину», - произнес он,

беря фуражку. Мы все стали его уговаривать, объясняя, как рискованно выходить с t°, да еще после банок; Ася

повисла на его шейке; он мягко, но напористо отстранил ее и произнес: «Не растрачивай напрасно слов – Валентин Глава двадцать четвертая 39 глава мой товарищ», –

и вышел все-же. Ася, всхлипывая, повторяла: «Как жалко Татьяну Ивановну: у нее два отпрыска погибли, один Валентин

Платонович остался. Как жалко!» Я спросила, с кем остается эта дама. «С ней Агаша, прежняя няня, и две внучки

этой Агаши»,- произнесла Ася, а мадам прибавила: «Madam Frolovsky a une bon coeur Глава двадцать четвертая 39 глава mais ces deux fillettes, dont elle a

elevee et mignardee, sont impertinentes et ignores [83]» Она попросила меня остаться с ними и испить чаю, чтоб

посодействовать ей развлечь Асю, и пару раз повторяла, успокаивая ее: «Allons, ma petite! Courage! [84]»". Мы посиживали за

чаем втроем, и над всем была разлита тревога. Мадам вынула старенькую детскую Глава двадцать четвертая 39 глава игру «тише едешь – далее

будешь» и засадила нас играть; она с азартом кидала кости и при бедах восклицала: «Sainte Genevieve! Sainte

Catherine! Ayez pitie’ de moi! [85]». В конце концов, ей все-же удалось рассмешить Асю. Я так и ушла, не

дождавшись ни Натальи Павловны, ни Олега. Уже в фронтальной, прощаясь Глава двадцать четвертая 39 глава со мной, Ася очень мягко произнесла мне: –

Понимаете ли, я никогда не говорю с Олегом про военные годы: это для него как острие ножика! Просьба самая

пикантная, и я сообразила, что он передал ей наш разговор. В этом пт, но, я не хочет следовать ее

предначертаниям, хотя голосок и был Глава двадцать четвертая 39 глава очень трогателен. Стоя в фронтальной, она знобко закуталась в шарфик, накинутый

поверх худых плеч; невзирая на это, я все-же увидела конфигурации в ее фигуре. Мне было жалко, что она так

расстроена и грустна, и совместно с тем я с новейшей силой ощутила, что, касаясь ее, все становится редчайшим и

дорогим украшением: даже беременность Глава двадцать четвертая 39 глава, через которую проходит любая баба. Она одарена, она хороша и

обожаема, она под опасностью, и сейчас эта ворвавшаяся так рано в ее жизнь мужская страсть, и будущее

материнство, и страдальческий венок, который уже плетется кое-где для нее, – все проливает на нее трогательный и

красивый блик! Наверняка, потому я внезапно себе снова чувствую Глава двадцать четвертая 39 глава себя под ее притягательностью, а еще

толковала про студень. Разумеется, я не из числа тех дам, которые хотят извести соперницу, а я, кажется, умею

непереносить!

Глава двенадцатая

Старенькый дворник Егор Власович, выходя из собственной комнаты с очками на носу, нередко говаривал, что на их кухне

осуществляется древнее предсказание, начертанное в Глава двадцать четвертая 39 глава Библии и гласившее, что настанет время, когда за грехи людей

около 1-го очага окажутся несколько хозяек. И по правде: 5 столов и 5 мусорных ведер выстроились в этой

кухне, представляя собой 5 хозяйственных единиц. Посреди их стол бывшей княгини выделялся обычно обилием

немытой посуды, в то время как столы Аннушки, Надежды Спиридоновны и Катюши, казалось, конкурировали до

блеска незапятнанными Глава двадцать четвертая 39 глава клеенками. Стол Вячеслава отличался необычной пустотой: на нем красовался только примус. Но

каким бы видом ни отличались столы, в целом о чистоте этой кухни, предугаданной пророком, хлопотала одна

только Аннушка. В это утро она только-только кончила мыть пол и разложила незапятнанные половики, как, как будто нарочно,

начались звонки и хождения Глава двадцать четвертая 39 глава. Поначалу саженными шагами проследовал в свою конуру Вячеслав, за ним перескочил

Мика с портфелем; а позже – Катюша, сопровождаемая вихрастым парнем. Здесь уж Аннушка не выдержала и наорала на

обоих: заследили весь пол! Если так небережно относятся к чужой работе, пусть другой раз Катька сама моет!

Нечего ей барыней прикидываться Глава двадцать четвертая 39 глава! Вот Нина Александровна и Надежда Спиридоновна – те барыни истинные; для

их и потрудиться можно, они и за благодарностью не постоят, а эта, какие на себя тряпки не нацепляй, все равно

хамло, хамлом и остается! «Ну, ну, ну! Достаточно! – проворчал на нее супруг. – Подавай лучше щи: есть хочу». Но чуть

брачная чета села за стол Глава двадцать четвертая 39 глава здесь в кухне, как раздался звонок: на пороге показалась школьница и спросила

Мику. Аннушка критически окинула ее взором: лет шестнадцать, пальто потертое, и она из него издавна выросла,

плюшевый берет подлысел, озябшие покрасневшие руки без перчаток вцепились в затрепанный и старенькый, но

кожаный портфельчик; в лице и во взоре на данный Глава двадцать четвертая 39 глава момент видно что-то «господское» (хотя точнее было бы сказать – просто

интеллигентное). Лицезрев в кухне сырой пол, девченка поторопилась сказать: – Я не наслежу, вы не волнуйтесь! Я

сниму ботинки и пройду в одних чулочках, – она вроде бы заблаговременно извинялась, и этим обескуражила Аннушку. Когда

она вышла, держа в руках туфли, дворник произнес Глава двадцать четвертая 39 глава: – Никак к нашему Мике дамы зачинают бегать? Но

чуткая Аннушка с колебанием покачала головой: – Такая не за глупостями: сходу видать – умница! Поди,

дело, какое-нибудь. Дело было важнее, чем могла мыслить Аннушка. – Мика, мне с тобой нужно особо серьезно

побеседовать. Видишь ли, Петя каждое утро уходит как будто в школу, но Глава двадцать четвертая 39 глава в школе он не бывает. У вас порука, и ты не

захочешь его выдать, я но, прекрасно знаю, что дело обстоит конкретно так. По вечерам он не готовит уроков,

а когда на деньках днем я мыла пол, то отыскала его рюкзак за кофром: он его от меня упрятал. Я Глава двадцать четвертая 39 глава не знаю, что делает он

в эти школьные часы. Право, еще умнее было бы, если б ты поведал мне все! Мне очень тяжело без матери,

Мика. Вчера я простояла; к прокурору заместо школы, но приемные часы кончились ранее, чем пришла моя

очередь, я только время даром растеряла. В комиссионный магазин Глава двадцать четвертая 39 глава побежала, а там все еще ничего не продано! В

квартире соседка-старуха орет, что наша очередь делать коммунальную уборку, а мне нанять не на что. Я

вымыла сама и кухню, и коридор, старалась, как умею, и все-же она накричала, как будто я; по углам грязь оставила.

Для занятий у Глава двадцать четвертая 39 глава меня не остается времени, я шла первой, а сейчас съехала. Средства у нас совершенно кончились. Пришлось

бежать к тете… Не думай, что я просила о помощи: я заняла и обещала дать, как продадутся вещи. Тетя

вынесла 15 рублей, но ведь это на несколько только дней, а что все-таки будет далее? Притом нужно передачу Глава двадцать четвертая 39 глава в кутузку

собрать, ведь мамочка голодная, наверное, – и девченка грустно замолкла. Мика стал поспешно рыться в ящике. –

Передачу твоей маме сделаю я: у меня есть 20 рублей, мои собственные. Я завтра же куплю, что нужно: сахар, чай,

сухари, колбасу… вобщем на данный момент величавый пост… лучше сыр. Я куплю и отнесу Глава двадцать четвертая 39 глава, чтоб для тебя не растрачивать время. –

Спасибо, Мика. Но где же все-же бывает Петя? – Я завтра же уговорю его, Мери, поведать для тебя все. Ничего

отвратительного он не делает… Он поступил работать. Двадцатого он принесет для тебя первую получку, – признался, в конце концов,

после длительных уговоров Мика. – Мика, его нужно Глава двадцать четвертая 39 глава уговорить возвратиться в школу. Лучше мы будем есть один только хлеб.

Я очень жгучая, и боюсь, что поссорюсь с ним, если начну гласить сама. Уговори его, а сейчас я пойду, – и Мери

встала. – Подожди, позавтракаем вкупе: мне вот здесь оставлены две котлеты и брюква. Ничего ведь, что с одной

тарелки? Вот Глава двадцать четвертая 39 глава это для тебя, а это мне, а тут вот пройдет демаркационная линия. Взялись за вилки. Глаза Мери

тормознули на исписанных листках, в поэтическом кавардаке разбросанных на Микином столе. – Что это у тебя?

Стихи новые? – Да, смешные. Хочешь, прочту эскизы? Именуется «Юноша и родословная»: Пра-пр-

-прадедушки, вы Глава двадцать четвертая 39 глава эполетами Совсем нас сгоните с белоснежного свету! Пра-пра-прабабушки, вы в шелках закутались, Чтоб

пра-правнуки ваши запутались! Папы и дяди, вы за биографию Нелестной издавна снабжены эпитафией! Кузены и

братья Властью русской Житие волочат В монастыре Соловецком. Нахмурив собственный лоб, сейчас я, как будто Гамлет,

Жду, что удача мне сегодня Глава двадцать четвертая 39 глава промямлит: Быть ли мне в вузе либо не быть И как мне точнее праотцев скрыть?! Молодой

вития тормознул: – А вот здесь у меня почему-либо затерло. – Прекрасно, Мика, остроумно. Ты профессиональный, а я вот

ничем в особенности не одарена, хотя ко всему способная. Но посредственностью я не стану: у меня есть мысль, которая

меня Глава двадцать четвертая 39 глава поведет. Это сильно много означает. – Мери, скажи, как это у тебя вышло, что ты не стала безбожницей?

Переживала ли ты, как я, мучительную пустоту либо с самого юношества… Пример матери… Она минутку молчала. –

Видишь ли, Мика, для меня христианская вера с самого начала оборотилась с наилучшей собственной Глава двадцать четвертая 39 глава стороны. Моя мать…

она все-же умопомрачительная… Она никогда не навязывала нам собственной веры, не читала нам богословских лекций, не

заставляла ни к посту, ни к молитве, но сама всегда бывала несокрушима в собственных позициях. Она обожала гласить:

«Христианин – это вояка: мы повсевременно боремся со злом в окружающей нас жизни и Глава двадцать четвертая 39 глава в своей душе». Ты

понимаешь, что таким макаром все будничное и мелкое разом стушевывалось, отходило на задний план, и

каждодневная жизнь преобразовывалась в арену борьбы и подвига. Эта идея меня навечно зачаровала. В 10 лет я

бывала нередко супротивной, я орала: «Не хочу» либо «Не буду». Папа возмущался и гласил: «Знай Глава двадцать четвертая 39 глава, что в

воскресенье ты не пойдешь в театр» либо «Садись за свои тетради и 10 раз перепиши ту французскую диктовку,

в какой у тебя были ошибки». Но мать почаще дискутировала со мной вечерком, благословляя на сон. Она с грустью

произносила: «Сегодня ты снова занесла порчу в свою бессмертную душу. А я за Глава двадцать четвертая 39 глава тебя в ответе перед Богом, пока ты

малая. Мне это обидно и сейчас я буду за тебя молиться ночью». А то так: сядем мы все за обеденный стол,

начинается обыденное: «Мери, поставь солонку, Петя, завяжи салфетку». Папа произнесет: «А! Щи со свининой! Это

славно!» Петя зааплодирует. А я загляну в тарелку к маме Глава двадцать четвертая 39 глава – у нее постный овощной суп, и она съедает его для всех

неприметно. Пару раз я заставала ее молящейся, а когда уводили папу, она произнесла: «Господь с тобой! Тут

либо уже там, но мы с тобой еще встретимся». Глас Мери прозвучал несколько плаксиво, и она полезла в портфель,

наверное, за носовым платком Глава двадцать четвертая 39 глава. – Мать в братстве уже издавна. Она говорила мне о крестном ходе, который

состоялся в 22-ом году. Верующие шли лавиной, весь Невский запрудили хоругви и братские косынки; 2000 одних

косынок! Этот крестный ход показал силу церкви. Наше правительство ужаснулось этой силы. Именно тогда усугубили

террор и задавили всякую инициативу церковных ячеек. Если Глава двадцать четвертая 39 глава б не это, церкви может быть досталась бы

руководящая роль и у нас образовалась бы христианская демократическая партия большой силы! Понимаешь ли:

не ведомственное Православие, как при царях, а подлинно-церковная организация. Мике все это показалось

снова так ново и серьезно, что пораженный раскрывшимися перед ним перспективами, он застыл в глубочайшей

задумчивости, не выпуская из Глава двадцать четвертая 39 глава рук вилки. Когда покончили с завтраком, вышли в коридор и столкнулись с Катюшей,

которая уже проводила двадцатиминутного визитера. «Elle est de nouveau perdu!» [86] – патетически восклицала в

таких случаях Нина. Заинтересованная визитом Мери, Катюша крутилась сейчас в коридоре с целью кинуть

любознательный взор и сделать свои заключения. Мери тормознула было, но в Глава двадцать четвертая 39 глава Мике внезапно пробудился

дореволюционный джентльмен: он стремительно перехватил руку Мери и оттащил ее в сторону: – Совсем не к чему для тебя с

таковой знакомиться! – Да почему же? – проговорила в изумлении Мери. – Не понимаешь, так и осознавать незачем. Дай

мне руку, не то споткнешься: в коридоре мрачно, у нас свет сберегают, видишь ли Глава двадцать четвертая 39 глава! Шпионаж вереницей учинили.

Наш рабфаковец обещал мне намылить голову, если я не буду за собой тушить. Пусть попробует! Еще поглядим,

кто кому намылит. Ну, вот и выкарабкались! Завтра я к для тебя приду. Доскорого свидания. Аннушка, дворник и Катюша с

любопытством следили их. «Вот дурачины! Чего-нибудть уже Глава двадцать четвертая 39 глава представили! А ведь мы монахи – и она, и я!» – Все

обстоит очень грустно, Мика! – произнесла она ему на другой денек. – Прокурор держал руку на звонке, говоря со

мной. Он ничего не пожелал разъяснить, он произнес только четыре слова: «Следствие еще не закончено», – и надавил

кнопку звонка, а я стояла в очереди к нему Глава двадцать четвертая 39 глава четыре раза! С тетей у меня тоже проблема, она мне в сей раз

произнесла: «Выслушивать тебя мне некогда. Завтра у меня званый обед по случаю моего рождения, приходи – угощу;

только, пожалуйста, без Пети: у него последний раз были совершенно грязные руки, к тому же у него отвратительная


glava-desyataya-vsledstvie-shiroko-rasprostranivshegosya-nevezhestvennogo-predstavleniya-o-visshej-bozhestvennoj-teurgii.html
glava-desyatayaprimenenie-sistemnogo-podhoda-k-ustanovleniyu-sootvetstviya-resursov-i-problem-semi-individualnij-plan-raboti-s-semej-i-dalnejshie-dejstviya.html
glava-deti-gajzu-ne-pomeha.html