Глава двадцать седьмая Бутырские ночи

В этот вечер общее настроение омрачилось больше инцидентом во время поверки. По бутырским правилам счет человеческого поголовья велся не по головам, а по кружкам.

Перед поверкой каждый был должен поставить на стол свою кружку. Следила за этим предводитель камеры. Дежурные надзиратели и корпусные просчитывали кружки и уходили, сделав ряд обычных замечаний Глава двадцать седьмая Бутырские ночи вроде: «Громко не говорить!», «Как отбой – все спать!»

Сейчас дежурный, считавший кружки, был на уникальность бестолков. Он пересчитывал пару раз, переставлял более симметрично, сбивался со счета, начинал поначалу, весело слюнил большой палец правой руки.

Первой фыркнула смешливая Женя Коверкова, за ней другие. А когда церемония поверки окончилась и Глава двадцать седьмая Бутырские ночи старшие дежурные со свитой принципиально удалились, камеру окутал приступ того безудержного хохота, который время от времени звучит в кутузках. Вроде бы компенсируя себя за неизменное горе, тоску, тревогу, люди хохочут, придравшись к самому малозначительному поводу. Хохочут гомерически, очевидно непропорционально комичности варианта. Приостановить таковой приступ хохота нелегко.

И в этом Глава двадцать седьмая Бутырские ночи случае призывы к тиши со стороны нескольких благоразумных оставались напрасными.

– Умолкните!

Этот пронизывающий выкрик нельзя было не услышать. Юлия Анненкова, с искаженным, побледневшим лицом, подняла руку движением сударыни Морозовой.

– Вы не смеете глумиться над ним. Он тут представляет Советскую власть. Он исполняет свои обязанности. Вы не смеете, не смеете!

Хохот оборвался Глава двадцать седьмая Бутырские ночи, точно топором обрубили. Высочайшая рассудительная германка Эрна стремительно заговорила по-немецки, доказывая Юлии, что хохот вызван «комичностью этого субъекта, независимо от его публичных функций». Все так же смеялись бы, будь он не надзиратель, а таким же заключенным, как мы.

Чей-то глас из уголка, где посиживало несколько полек, явственно Глава двадцать седьмая Бутырские ночи пробормотал «Пся крев!», и нельзя было осознать, относится ли это к надзирателю либо к Юлии.

А она, не слушая ничего, конвульсивными движениями стащила с себя одежку, легла и укрылась с головой, вроде бы показывая свою отъединенность от соседок, в каждой из которых ей, ортодоксальной сталинке, чудился «настоящий Глава двадцать седьмая Бутырские ночи враг».

Подавленные, все стремительно улеглись. Моей соседкой оказалась латышка Милда, старая дама с внешностью неотказной труженицы. Глубоко сидящие глаза, плоская грудь и выпирающий животик, длинноватые худенькие руки, огромные кисти с набрякшими венами. Прачка с картины Архипова. Этой даме предъявлялось обвинение, что она гуляка с иноземцами в роскошных ресторанах, соблазняла Глава двадцать седьмая Бутырские ночи дипломатов, выуживая у их скрытые сведения. Это ведь был июль 1937 года, и никто уже не хлопотал даже о тени правдоподобия в обвинениях.

Перед тем как лечь, Милда аккуратненько причесала свои водянистые желтоватые волосы и, вытащив из-под соломенной подушки кусок ваты, старательно заткнула комочками ваты оба уха. Позже протянула таковой Глава двадцать седьмая Бутырские ночи же кусок мне. На мой ошеломленный взор объяснила:

– Меня взяли еще зимой. У меня есть зимнее пальто. Я из него выдергиваю вату.

– Но для чего затыкать уши? Милда утомилось пожимает плечами.

– Чтоб не слышать. Чтоб спать.

Но я не заткнула ушей. Что я, страус, что ли? Пить, так до дна Глава двадцать седьмая Бутырские ночи. И я испила чашу до дна в ту горячую июльскую ночь 1937 года.

Началось все сходу, без всякой подготовки, без какой-нибудь постепенности. Не один, а огромное количество кликов и стонов истязаемых людей ворвались сходу в открытые окна камеры. Под ночные допросы в Бутырках было отведено целое крыло Глава двадцать седьмая Бутырские ночи какого-то этажа, возможно оборудованного по последнему слову палаческой техники. По последней мере, Клара, побывавшая в гестапо, убеждала, что орудия пыток непременно вывезены из гитлеровской Германии.

Над волной криков пытаемых плыла волна кликов и ругательств, изрыгаемых пытающими. Слов разобрать было нельзя, только время от времени какофонию кошмара прорезывало куцее, как удар Глава двадцать седьмая Бутырские ночи бича, «мать! мама! мама!». Третьим слоем в этой симфонии были стуки бросаемых стульев, удары кулаками по столам и еще что-то неуловимое, леденящее кровь.

Хотя это были только звуки, но реальное восприятие всей картины было так остро, точно я рассмотрела ее во всех деталях. Все они казались Глава двадцать седьмая Бутырские ночи мне схожими на Царевского, эти следователи. А глаза их жертв стояли передо мной, с этим своим выражением… Нет, не могу отыскать слов, чтоб его передать. Я до сего времени узнаю «бывших» по остаткам этого выражения кое-где в глубине зрачка. И до сего времени, до 60-х годов, поражаю людей, встретившихся Глава двадцать седьмая Бутырские ночи на курорте либо в поезде, волшебным вопросом: «Вы посиживали? Реабилитированы?»

Сколько это может продолжаться? Молвят – до 3-х. Но ведь этого нельзя вынести больше одной минутки. А оно тянется, тянется, то ослабевая, то вновь взрываясь. Час. И 2-ой. И 3-ий. Четыре часа. До 3-х раз в день.

Я сажусь на Глава двадцать седьмая Бутырские ночи постели. Мне вспоминается какая-то старая восточная поговорка: «Не дай бог испытать то, к чему можно привыкнуть». Да. Привыкли. И к этому привыкли. Большая часть дремлет либо, по последней мере, лежит тихо, закрывшись с головой одеялами, невзирая на ужасную духоту. Только несколько новых, подобно мне, посиживают на кроватях Глава двадцать седьмая Бутырские ночи. Некие заткнули уши пальцами, некие просто вроде бы окаменели. Временами раскрывается дверная форточка, возникает голова надзирательницы:

– Всем спать! Нельзя посиживать после отбоя.

– А-а-а! – раздается вдруг вопль отчаяния не «там», а совершенно рядом.

Юная дама с длинноватой растрепавшейся косой кидается к окну. Все забыв, в исступлении бьется о раму Глава двадцать седьмая Бутырские ночи руками и головой.

– Он! Это он! Его глас, я выяснила… Не желаю, не желаю, не желаю больше жить! Пусть уничтожат быстрее…

Многие вскакивают, окружают даму, оттаскивают от окна, уверяют, что она ошиблась. Это не глас ее супруга.

Нет, нет, пусть ее не успокаивают. Его глас она выяснит из тыщи. Это Глава двадцать седьмая Бутырские ночи его, его там терзают, уродуют, а она должна лежать тут и молчать. Нет! Она будет орать и скандалить. Может быть, тогда ее быстрее уничтожат, а ей только того и нужно. Все равно ведь после чего жить нельзя…

В коридоре движение. Распахиваются двери. Возникает надзирательница в сопровождении корпусного. Он Глава двадцать седьмая Бутырские ночи точным проф движением выкручивает бьющейся в припадке даме руки вспять, позже вливает ей против воли в рот какую-то жидкость из стакана, приговаривая:

– Пейте! Это аверьяновка.

Вряд ли. Вряд ли от валерьянки дама так стремительно свалилась на кровать, закрыла глаза и погрузилась одномоментно в странноватый сон, схожий на Глава двадцать седьмая Бутырские ночи погибель.

Тишь в камере восстановлена. Милда поднимает голову, шуршит соломенной подушкой и опять предлагает мне вату для ушей.

– Не нужно. Лучше скажите, кто эта дама.

– Эта? Одна из полек. Их в том углу семь. Супруг ее российский, русский. Новобрачные. И ребеночек остался трехмесячный. Ей тут грудь бинтовали, чтобы пропало молоко Глава двадцать седьмая Бутырские ночи. Главное, ее мучит идея, что супруга взяли из-за нее, за связь с иностранкой…

Время близится к трем. Становится все тише. Вот снова грохнул брошенный об пол стул. Вот снова гукнуло и отдалось неоднократным эхом «мать-мать-мать!». Очередное подавленное мужское рыдание. И – тишь.

На уровне мыслей вижу, как Глава двадцать седьмая Бутырские ночи, шатаясь, выходят из камер пыток кровавые, истерзанные жертвы. Неких выносят. Вижу, как следователи складывают в столы свои бумаги.

– Дайте вату, – прошу я соседку Милду.

– Сейчас уже не нужно. Больше ничего не будет до завтра.

– Все равно. Дайте.

Она удивленно пожимает плечами, но дает мне комок сероватой одежной Глава двадцать седьмая Бутырские ночи ваты. Я затыкаю оба уха. Натягиваю на голову тюремное одеяло, пахнущее пылью и горем, вцепляюсь зубами в угол соломенной подушки. Вот потому что как будто легче. Не слышу и не вижу. Если б можно к тому же не сознавать…

Чтоб уснуть, нужно 10, нет, 100 раз прочитать про себя какие-нибудь стихи. И Глава двадцать седьмая Бутырские ночи я твержу:

Радостно спать,

Отрадней камнем быть.

Нет, в этот век,

Страшный и зазорный,

Не жить, не ощущать —

Удел завидный!

Не тронь меня,

Не смей меня будить.

Это написал Микеланджело…


glava-dvadcat-tretya-sergej-slyusarenko.html
glava-dvadcat-tretyavstrecha-s-indejcami-ilya-ilf-evgenij-petrov-odnoetazhnaya-amerika.html
glava-dvadcat-vosmaya-ot-zvonka-do-zvonka.html